— Наверное, почти такая же трудная, как вести еженедельную газетную колонку, — заметил Конде. — Лисетта рассказывала вам о своих проблемах?

— Каких проблемах? — переспросила Каридад с таким выражением, будто услышала очевидную нелепость, и губы ее чуть растянулись в подобии улыбки. Она подняла ладонь на уровень груди и растопырила пальцы для более убедительного подсчета: — У Лисетты было все: жилье, образование, активная общественная жизнь, хорошие отметки, одежда, молодость…

Пальцев одной руки не хватило, чтобы пересчитать все материальные и духовные блага, какими пользовалась Лисетта, и две беспомощные слезинки потекли по увядающим щекам Каридад. Ее голос вдруг лишился силы и уверенности, и она замолчала. Не умеет плакать, отметил про себя Конде и ощутил жалость к этой женщине, которая на самом деле давным-давно потеряла единственную дочь. Лейтенант посмотрел на Маноло, показав взглядом, что сам продолжит допрос. Тот затушил сигарету в широкой пепельнице из цветного стекла и откинулся на спинку кресла.

— Каридад, разговор, конечно, не из приятных, но его не избежать, поймите. Мы должны разобраться в том, что произошло.

— Да-да, я понимаю, — сказала она, разглаживая кулачком морщины под глазами.

— А произошло нечто необычное. Вашу дочь убили не для того, чтобы ограбить, поскольку, как вы сами знаете, ничего из ценных вещей не пропало. Изнасилование тоже не рядовое, ее мучили, пытали. Но самое тревожное то, что в тот вечер в ее квартире звучала музыка, танцевали и курили марихуану.

Каридад широко раскрыла глаза, а затем медленно опустила веки. Одна рука, движимая каким-то глубинным инстинктом, поднялась к колыхающейся под джемпером груди, словно желая придержать ее. Женщина сникла и, казалось, сразу постарела лет на десять.