Когда бабушка с мамой, сидя за столом, разговаривали, Элиза выходила в сад. Летом она собирала упавшие на землю сливы. Она разламывала подгнившие плоды и наблюдала за тем, как муравьи прокладывают себе дорожки в фиолетовой мякоти. Элиза знала, что, взяв в руку такую сливу, она касается чего-то испорченного, разложившегося, но не могла бросить ее на землю и как завороженная смотрела на кишащую внутри сливы живность. Но обычно мама и бабушка сразу же начинали ссориться; мама резким голосом звала Элизу, заталкивала ее в автомобиль и уезжала. Через окно машины Элиза видела бабушку, стоявшую под навесом, и, пока мама не сворачивала, они махали и подавали друг другу знаки.

* * *

Элиза услышала сзади взвинченный голос мамы. Ну вот, опять началось. Элиза по-прежнему стояла на кухне и смотрела в сад, но тут она обернулась и через полуоткрытую дверь гостиной увидела маму. Этим утром мама не села к столу и даже не попыталась открыть окно. Посередине каморки она поставила чемодан Элизы, а сама встала за ним, как за стеной. Мама что-то втолковывала бабушке, которая молча сидела в кресле и курила трубку. Казалось, что произносившиеся мамой слова изменяли выражение ее лица: с каждым словом, которое она обрушивала на бабушку, мамино лицо становилось всё более жестким и решительным. Затем мама, развернувшись на каблуках, вышла. Элиза смотрела на маленькие круглые следы от каблуков, оставшиеся на ковре. Когда бабушка вошла в кухню, Элиза услышала, как хлопнула дверца машины. Она молча стояла перед кухонным окном с надкусанным печеньем в руке. Августа подошла к ней сзади и обняла; ее руки, как ремешок, сомкнулись на животе Элизы.

На первом этаже амбара стояли две придвинутые друг к другу кровати. Уже десять лет как бабушка спала одна, рядом пустовала кровать ее умершего мужа. Со дня его смерти она каждую неделю меняла на ней постельное белье. Теперь в этой кровати спала Элиза. Первое время после переезда Элиза часто не могла заснуть.