— Все, все. Спокойно. Успокойся! Тебе больше нечего бояться, — приговаривал Николя Дево твердым уверенным голосом, похлопывая одной рукой по потной шее лошади, в то время как другой он цеплялся за ее поводья, повиснув на ней всей тяжестью тела. В пылу борьбы с норовистым животным он потерял свой высокий цилиндр, однако его траур, казалось, не был нарушен — поскольку курчавые волосы молодого человека были такими же черными, как и его скорбный наряд. — Ну же, мой мальчик, перестань, все уже позади.

Наконец, конь внял его уговорам. Все еще дрожа всем телом, он перестал рваться, хотя его копыта беспокойно били по мостовой. Животное в последний раз мотнуло головой и замерло. Хотя взвившийся веер гривы плавно опустился, Николя, наконец, смог разглядеть тех, кто сидел в свадебной карете. У него перехватило дыхание: он не мог поверить своим глазам!

Из открытого окна кареты в упор на него смотрела она — юная, прекрасная дева, с овальным нежным лицом и ярко-синими глазами, в которых таился страх, страх перед ним, Николя Дево. Влажные губы были чуть приоткрыты, пышная копна темно-каштановых, зачесанных назад волос была аккуратно заправлена под свадебную шляпку. Это прелестное видение поразило Николя в самое сердце, все окружающее вмиг отступило от него, он уже не помнил, где и зачем находится — страстное желание овладевало им с неведомой прежде силой, неразумное жестокое желание, с которым он не в силах был справиться.

Габриэль откинулась на подушки сидения; пристальный, пылающий каким-то странным огнем взгляд молодого человека перепугал ее не на шутку, к испугу примешивалось непонятное волнение, охватившее ее. Она узнала этого человека, поскольку видела его однажды, хотя он наверняка не заметил ее тогда. Много лет назад, будучи еще подростком, Николя, нацепив красный фригийский колпак — символ Революции — с трехцветной кокардой, выкрикивал злые обвинения в адрес семьи Рош и всего того, что олицетворяло в его глазах старую Францию.