Новый препарат – последнее достижение в психиатрии, самого Риттера зазывают теперь все институты мира. Не могу понять, чего он ждет… Тем не менее, Ладынин как один из первых «подопытных кроликов» прошел кучу всевозможных диагностик, и вот заключение о его вменяемости, безопасности для общества и недопустимости дальнейшего содержания в лечебнице. – Прокурор протянул посетительнице белоснежный лист с кучей гербовых печатей. – Поймите меня, сударыня. Дело приняло международную огласку. Если Риттер обвинит меня в том, что по моему указанию в психиатрической больнице насильственно удерживаются здоровые люди, плохо будет нам обоим…

– Да что Вы мне тычете эти дурацкие бумажки! – Рассерженный взмах маленькой, но крепкой ладони с тяжеловесно сверкающим на среднем пальце перстнем обрушил на линолеумные шашечки кабинетного пола белый листопад.

Бросив на посетительницу укоризненный взгляд, но не обронив ни слова, прокурор нагнулся, собрал разбросанные листки в голубенькую папку, а, распрямляясь, почувствовал острую боль в спине – напомнил о себе застарелый остеохондроз.

– Риттер… – Блеснул, очертив сигаретный полукруг, тяжеловесный камень, сверкнула надменная злоба в ее глазах.

– Риттер… Да он сам недалеко ушел от своих психов. Упрятать бы его подальше от нормальных людей…

Прокурор сдержанно промолчал, медленно задыхаясь от дыма, духов и пристально-яростного взгляда. Спина болела все сильней, в отпуск хотелось все больше, уже неважно, куда, не обязательно к морю… Хоть на ненавистную дачу, лишь бы подальше…

– Значит, Вас волнует только ваша собственная задница, – словно прочитав эти мысли, сквозь зубы проговорила дама, – а тот факт, что на свободу выходит преступник, убийца, Вам плевать. Еще бы: ведь он зарезал не вашу сестру! Ей было двадцать, только двадцать, слышите? Моей дочери восемнадцать, и мне становится дурно при одной мысли, что на ее пути может встретится подобное животное…