Проводница остановилась на ступеньках вагона и попросила отъезжающих занять свои места.
– Через пять минут тронемся, – сказала она неожиданно тонким голосом, никак не вязавшимся с ее пышной фигурой и суровым выражением лица. – Пассажиры, занимайте свои места.
Глядя вслед поезду, Даша пыталась понять свое отношение к происходящему. Это было нечто среднее между обидой и болью расставания. Горько было осознавать, что многолетняя дружба переходит в стадию эпистолярного жанра. Она станет практически условной. Наверняка со временем напоминания о былых временах станут более редкими. Дай-то бог, чтобы не сошли на нет. И обида на подругу. Обида подтачивала прочное здание многолетней дружбы. Даша считала, что Сима не должна была занимать место аспирантки на кафедре, зная, что место одно, что Даша останется с невостребованной рекомендацией на руках. Она гнала от себя мысль, что Сима поступила нечестно. Это ребячество – так думать. В конце концов никто не обязан поступать так, чтобы себе было хуже. Сима Пырьева оставила в недоумении руководителя, отказавшись от дальнейшей работы над диссертацией в ***торске и объявив о своем выезде из страны. Шок, в который приходили все от этого сообщения, никак не трогал ее. Ей было наплевать на эмоции, кипевшие вокруг. Почему она должна принимать их во внимание, если они противоречат ее планам? Она совершенно спокойно обсуждала это с Дашей, описывая в лицах все диалоги, происходившие на кафедре, в семье Олега, в разговорах с их друзьями.
– Осуждают. Они не понимают, что скоро сами захотят выбраться отсюда, – утверждала Сима, прикуривая очередную сигарету. Она щурила свои миндалевидные глаза и пророчески изрекала: – Они созреют для этого в тот момент, когда выезд станет еще более проблематичным. Вспомнишь мои слова, Дашуня!