Кейн думал о золоте Кинга и о том, что он мог бы на него купить.

Спать ему не хотелось, и нельзя сказать, что это было редкостью. Большинство его ночей проходило в парализованном полубодрствовании со снами, отягченными видениями прошлого. Однажды ночью в кошмаре Моргану приснились пиявки из внутренних болот Жапуры, их вялые тела покрыли его тело, они наслаждались его кровью. Морган проснулся от собственных криков и обнаружил, что грудь, руки и горло располосованы до крови его собственными ногтями.

Слова Генри только усиливали внутреннюю пустоту. Деньги могут многое, в этом у Моргана не было сомнений. Но чтобы получить их, ему надо было столкнуться с Кингом. Другого пути не было. Он мог отрицать перед Генри желание мести до судного дня, но жажда отомстить пожирала его каждый день, навещала его в тиши ночи вспыхивающими образами пылающих детей и визжащих младенцев, все еще цепляющихся за обезглавленных родителей. Да и другие воспоминания, которые становилось все труднее и труднее игнорировать, воспоминания о тех последних днях в Жапуре, которые заставляли Кейна кипеть такой ненавистью к Кингу, что он чуть не взрывался.

Схватив бутылку с виски, Морган запрокинул голову и пил, пока жидкость не полилась у него из уголков рта на грудь. Тогда он задрожал от опьянения, страха и ненависти, такой непомерной ненависти. Да, конечно, он хотел убить Кинга, но воспоминания о боли и унижении, которые он пережил в Жапуре, были сильнее ненависти.

Он – трус!

В этом нет сомнения.

Его смутило осознание этого, было омерзительно видеть себя в зеркале! Медленно, но уверенно Кейна душило презрение к себе, уживающееся с ужасом возвращения в Жапуру. И при этом он знал, что Кинг или его люди в любую минуту могли вынырнуть откуда-нибудь из-за угла, они могли уже выследить его. И то, что кто-нибудь из них мог шагнуть из темной аллеи и приставить ему пистолет к виску, было всего лишь вопросом времени.