Голод и нужда поднимаются во мне, при одном только звуке твоего зова, видеть же тебя — испытание для моей выдержки.

Ты ощущаешь это, перенимаешь мою дрожь предвкушения, почти сама желая… но, ты ведь не понимаешь, чего так хочешь, малыш… Закрываешь глаза, придумывая новую сказку, отрицая мое желание твоей крови…

Но я справлюсь со своим дискомфортом. На время. Просто отодвину за грань, погружаясь в нашу игру.

Ты еще не знаешь меня, но ты будешь бояться.

Это я точно знаю.

Страх добавляет шалости остроты. Он обостряет вкус, словно бесценный шафран,… только я не помню вкуса шафрана.

Лишь ощущение аромата и привкуса твоей крови на моих губах, моем языке могут служить эталоном всему остальному. И вот это ощущение, я помню …

Ты позвала меня, когда я отпустил, и этим, малыш, ты сама выбрала нашу шалость.

В ней не будет легкости, милая. Она будет тяжелой и влажной, покрывающей твое тело, покоряющей его… Ты будешь бояться меня, но ты будешь жаждать не меньше, чем я жажду тебя. Я обещаю тебе это.

Ты любишь танго?

Да нет, я же знаю, что ты любишь вальс.

Но и я никогда не ценил напряжение и напор этого танца. Он казался мне мелким и таким молодым, порывистым. Я не видел, как он похож на тебя. Отрицал саму суть его страсти, пока ты не позвала… Мы попробуем познать его вместе… Может быть, ты заставишь меня посмотреть на этот танец по-новому…

Тебе неприятно, когда я отступаю на шаг?

Тогда, может быть, мне уже стоит приблизиться…

Сирина устало потерла глаза, поднимая голову в полутьме учебной лаборатории.

Встала, прищуриваясь от резкой смены освещенности, выпадая из небольшого круга света ее настольной лампы. Покачала головой, разминая затекшие мышцы. И, с удовольствием постояла в темноте, прикрывая веки и прижимая их руками.

Девушка любила сумрак и полумрак. Уж очень часто истощались ее глаза ярким и холодным, безжизненным светом лабораторных ламп. Оттого, Сирина обожала смотреть на огонь или стоять, в такой вот, полутени, как сейчас.