Все смешалось. Девушка не помнила, что говорила в тот момент. Но о чем думала, в сознании отпечаталось очень ярко. Думала она о том, что поступает верно. Да, именно так "Верно!".

А потом были три бесконечных дня в камере. Холодно, сыро, мрачно, можно сказать, безнадежно или безысходно. Так…

Три дня, три дня умирания веры, не пошатнувшие решимости. Три дня для осознания своей правоты и… ее цены.

А потом на главной площади села, перед церковью, столб и толпа. Толпа, требующая зрелищ.

("Хлеба и зрелищ народу…" — эта формулировка пришла к ней, не так давно с одной из песен.)

А тогда ей было страшно. И противно.

"Эти люди, так требуют моей смерти, как будто я дьявол во плоти, сосредоточение грехов. В их глазах ненависть и жажда… жажда крови… моей крови!"

Она видит ненависть, немного безучастных и… Глаза полные боли и благодарности. Глаза ее сестры.

Девушку привязали к столбу. Под ее ногами уже выросла куча из хвороста. А толпа спорит, оставить дрова сухими или полить водой — что бы не сильно мучилась.

И опять возгласы. Они повсюду.

"Смерть ведьме!"

"Сжечь ведьму! Дьявольское отродье!"

Зачитывают приговор, но девушка не слышит. Она прощается с сестрой, беззвучно, одним лишь взглядом. Прощается и прощает…

Приговор зачитан. С ним закончилось время ее пребывания на земле и жизнь.

Палач подносит факел к дровам, и они весело занимаются. Им без разницы, они с радостью спасают и отнимают жизни, им все равно, что нести, как и огню.

"Они все-таки полили дрова водой…" — была последняя, не понятная даже ей самой, мысль. От дыма она потеряла сознание.

— Смотри, а эти смертные, в кои-то веки, умудрились сжечь настоящую Ведьму, — нотки ехидства, так хорошо слышались в тоне говорившего, что казалось, хрустели на зубах. Голос был приторно сладок, страстен, горяч. Заползал в уши, сворачивался змеей вокруг сознания. Духота жаркой июльской ночи, всплывала в памяти, с его первыми звуками.