— Ничего не хочешь сказать? — с вызовом бросил Хок. — Никаких уговоров, заученных вздохов или соблазнительных попыток вырваться?

Энджел молчала, с трудом сдерживая гнев. Ей часто приходилось это делать, с тех пор как погибли ее родители, погиб Грант. По-настоящему она вернулась к жизни, лишь научившись укрощать дикую ярость, вызванную несправедливостью жизни и смерти.

Способность вновь ходить, спокойствие тоже были достигнуты весьма дорогой ценой.

Энджел вызвала в воображении залитый солнцем летний сад — буйство красок, оттенки которых невозможно выразить словами. Она собирала цвета, как скупец собирает золото, и «купалась» в них, тем самым вымывая все разрушительные эмоции.

Лазоревый и рубиновый, зеленый и лимонный… Но чаще всего она искала совершенство алого цвета — самым любимым стал образ распускающейся на заре розы, когда мягкие лепестки победно и спокойно раскрываются навстречу солнцу.

Энджел открыла глаза:

— Что вы хотите, мистер Хок?

Хок резко вздохнул. В то короткое время, что он провел с Энджел, он видел ее напуганной и удивленной, видел обиду и пробуждающуюся страсть, но это ледяное спокойствие стало неожиданностью.

Ничего подобного он раньше не встречал. Это напомнило его собственную юность, когда он еще испытывал какие-то эмоции, но тщательно скрывал их, зная, что без этого не выжить.

Пройдя подобную школу, он научился никогда не терять контроль над собой да и над другими людьми.

Хока злило спокойствие Энджел. Она еще слишком молода, чтобы обладать подобной способностью к самодисциплине, и слишком поверхностна, чтобы нуждаться в ней. Верно, порхает между мужчинами, как безмозглая бабочка, от одного к другому.

«Впрочем, надо отдать ей должное, — признался Хок, — она чертовски талантливая актриса. Более правдоподобного изображения переживаний я не видел за многие годы».