А теперь это самая большая ценность для нее, Девон.

Она не расстанется с ожерельем никогда. Ни за какие деньги. Даже если будет голодать и спать на холоде под открытым небом, поливаемая дождем, — дай-то Бог, чтобы не дошло до этого! До тех пор пока ожерелье при ней, Девон будет как бы ощущать присутствие мамы.

Подобрав подол плаща, Девон обошла лужу. По обе стороны улицы убогие домишки жались один к другому, точно малые ребятишки, дрожащие от злого ветра. Какая-то оборванная женщина спала прямо на земле у входа в дом, скрючившись и прижав к груди костлявые коленки…

Вопреки всей своей решительности Девон вздрогнула от охватившего ее холодного ужаса. «Я не хочу быть такой, — подумала она в приступе отчаяния, — не хочу!»

Девон замедлила шаги. Ей вдруг вспомнился пансион на Бакеридж-стрит, где они с матерью жили, когда Девон была еще девочкой. То было отвратительное, вонючее вместилище отбросов общества; и Девон, и ее мать ненавидели это место. Она хорошо помнила нужду и порою даже голод, какие они там терпели.

Но они никогда не были бездомными. У них всегда была крыша над головой, пусть даже дырявая, как решето.

Задыхаясь, Девон боролась с возрастающим отчаянием. В конце концов, есть же у нее разум, есть воля… и материнское ожерелье…

— Ба, кто это у нас тут? О, да это леди, из тех, кто по сердцу парням.

Громкий голос разорвал ночную тишину. Девон застыла на месте. Дорогу ей загородил какой-то мужчина. Слева из темноты выступил второй.

— Привет, милашка.

Тонкие волоски на затылке у Девон встали дыбом и кололи ей шею. Неизвестно почему ей пришло в голову, что этот вкрадчивый голос она запомнит на всю жизнь.

— Иди ко мне, милашка! Подойди к Гарри.

— Пошел ты! — рявкнул другой парень. — Я первый ее увидел.

— А сейчас она рядом со мной, а не с тобой, Фредди.