Маневич лежал спеленутый на диагностической кровати, думал, вспоминал, сравнивал, мечтал. Нужно развить в себе чувство сейсмической опасности. Что-нибудь вроде инфразвуковой локации. Это первое, чем он займется, когда вернутся с Урана ребята.

Нет, подумал Маневич. Сначала – Мухин. Пойти к его матери. Маневич не знал, что скажет. Вероятно – ничего. Будет сидеть и молчать, и напротив него еще не старая женщина будет смотреть в стол, теребить края скатерти (в доме Мухиных все очень старомодно), и ничего ей не объяснишь, потому что никакое объяснение не облегчит ее горя...

Маневич услышал шаги и открыл глаза. Вошел Годдард, смотрел исподлобья, молчал. Красные веки, лицо серое, сутулая спина. Досталось старику, подумал Маневич.

– Скажите, Сергей, – Годдард заговорил тихо, и Маневичу сначала показалось, что он слышит не слова, а мысли. – Скажите, что сделали бы вы... Стресс, смертельная опасность. С вами нечто похожее было... И вдруг УГС жестко фиксирует информацию. Вы не сможете больше стать человеком. Остаетесь этакой скользкой тварью, и ваш мир – сотня атмосфер, тысяча градусов, углекислота и энергетический паек. И нет больше Земли... Так, между прочим, могло произойти с Мухиным... Понимаете?

Самый важный для него вопрос, подумал Маневич. Может быть, он и полет к Урану разрешил не только из-за "Стремительного", но чтобы понять: люди мы или нет?

– Люди, – сказал Маневич. – Люди до конца. Мозг, мысли, чувства те же. Где-то тоньше, где-то грубее. Не сразу разбираешься в обстановке. Не находишь определения новым ощущениям. Срываешься. Два дня назад я едва не убил – без причины, просто испугался. Трудно прожить жизнь в оболочке зверя... Не знаю. Главное – не оболочка. Если нас будут тысячи, если мы построим на Венере города, дойдем до самых ее недр, приручим все живое... Понимаете, Годдард, будет смысл в нашей жизни здесь... Будем жить.

– Смысл, – повторил Годдард.