— Но хотя бы на время забуду о них, — говорит мама, глядя на меня с мольбой.

— Нет! — строго повторяю я, уже разворачиваясь.

Разговаривать с отцом вообще невозможно. Он ничего не слышит, носится от шкафа к дивану, где разложены раскрытые чемоданы и сумки, и бессистемно упаковывает брюки, рубашки и костюмы. Дебора стоит на пороге, скрестив руки на груди, и уже не пытается что-либо предпринять.

Несколько минут наблюдаем за ним молча. Он что-то приговаривает и то и дело дергает головой с круглой проплешиной на макушке. Мне его жаль, и я никак не могу отделаться от мысли, что он смешон в своей суетливости и никого не пугающей грозности. В какую-то минуту я не выдерживаю, подскакиваю к нему и беру его за руки.

— Пап, да успокойся же ты!

Отец смотрит на меня злобно-рассеянным взглядом и сдвигает брови.

— Успокоиться?! И продолжать жить, как жил? — Он отчаянно крутит головой. — Ну нет уж! Избавьте! Я вам не клоун и не шут! Хватит надо мной потешаться! И так…

— Никто над тобой не потешается! — кричу я. — Ты сам выставляешь себя на посмешище, потому что не знаешь, чего хочешь!

— Не знаю, чего хочу? — Отец моргает и некоторое время задумчиво смотрит мне в глаза.

У меня в голове уже мелькает обнадеживающая мысль: вдруг он наконец прекратит свой дурацкий концерт, примет твердое решение и либо правда разведется с мамой, либо поговорит с ней иначе — серьезно и обстоятельно.

Но папа вдруг усмехается, выдергивает из моих рук свои и размашистыми шагами подходит к кровати.

— Много вы понимаете, — продолжает он по-стариковски ворчать. — Потому что все трое одного поля ягода…

Кошмар продолжается битый час. Отец укладывает и укладывает свои вещи. Потом достает их из одной сумки и упаковывает в другую, потом в чемодан — и так без конца. Мы с Деборой подпираем косяки и выслушиваем неостановимый поток обвинений и ругательств в адрес мамы, нас и всех женщин на свете.