— Может, сначала с мамой?

Дебора вздыхает.

— Попробуй. У меня ни с одной, ни с другим, так сказать, нет понимания. Скорее всего потому, что я рано от них сбежала.

Окончив школу, Дебора восемнадцатилетней девочкой заявила, что больше не желает зависеть от родителей, и ушла в свободное плавание. Сначала какое-то время работала и снимала крошечную квартирку, потом выучилась и теперь живет в собственном доме и продолжает работать.

Пожимаю плечами и иду на задний двор. Мама с закрытыми глазами полулежит в шезлонге. В. ее изящной белой руке поблескивает стакан с остатками виски.

Она у нас редкая красавица. И будто не подвластна ни времени, ни алкоголю, ни бесконечным семейным неурядицам. То есть они никак не сказываются на ее наружности. Если поставить в один ряд меня, Дебору и маму, всякий скажет, что мама из нас самая привлекательная. Когда-то, лет в тринадцать-четырнадцать, страдая массой подростковых комплексов, я по-настоящему ей завидовала, даже негодовала. А теперь скорее горжусь ею. В конце концов, и мы с Деборой получились у них далеко не дурнушками. Но мамина наружность особенная. Я бы сказала, гламурно-аристократическая. В лучшем смысле этих слов. Мы же с Деборой обыкновенные американки. По мнению многих, довольно симпатичные.

Когда-то мама пела в одном нью-йоркском клубе. В ту пору она и познакомилась с папой. На мой взгляд, основная причина их вечных раздоров кроется в том, что отец всегда был чересчур влюблен в маму и в каком-то смысле тяготился ее красотой. Точнее, не считал себя достойным такой женщины. Из-за этого страдал и страдает до сих пор. И, разумеется, мучает маму. Казалось бы, с годами подобная неуверенность должна проходить. Но отец заметно сдает — лысеет и тучнеет, а мама остается все такой же статной и неотразимой, за что и вынуждена расплачиваться.

Присаживаюсь у шезлонга на корточки и легонько похлопываю маму по руке.