Они все были, кажется, коротко стриженные. Один так и сидел в шапке. Митя протянул руку, чтобы бесцеремонно-шутейно сдернуть с гостя шапку, но тот так сверкнул на Митю глазами, что Митя больше не приблизился к нему. Когда один из троицы говорил, двое других поддакивали, кивали головами, будто они были китайские бронзовые бонзы. Это были… друзья Флюра?.. Флюр, это видно было, рад был им сверх меры. Троица владела радостной тайной.

— Давайте знакомиться, — доброжелательно сказал Митя, — я…

— Ты Дмитрий, я знаю, — перебил его тот, в шапке, снова высверкнув выпученными глазами. — Гусь Хрустальный рассказывал о тебе. Он брехал, что ты художник. Значит, ты…

— …значит, ты кое-что смыслишь в одной вещи… в одном деле, — вклинился его сосед со стриженной долыса светлой круглой головой. У него был такой вид, будто он только что выпрыгнул из холодной тюремной бани. — В общем, в живописи.

— Заткнись, Гунявый! — вспыхнул Шапка. — Замкни свой сундук! Брехало твое без костей, я понимаю… Рано! Сейчас еще — рано! Ты же не знаешь фраера. Он тебе ряску на форштевень полепит, а ты и будешь доволен.

Третий гость молчал. Его башка таинственно светилась в темном углу, куда он забился, заслонился бутылью, миской с помидорами, долговязым Янданэ, плечистым кудрявым Флюром. Он был такой же русоволосый, как и Гунявый, только волосы его торчали вокруг безликого лица чуть погуще.

— Что вы, ребята, все о делах да о делах!.. — притворно-весело воскликнул Флюр. — Давайте выпьем сначала! Грех не выпить, такой день..

— Какой?.. — вытаращился Шапка. Сдвинул шапку на затылок, но не снял. Мите показалось — он вспотел, взмок весь. От желтой солнечной картошки поднимался вкусный горячий пар. Мужики с вожделеньем поглядывали на яства и выпивку. Кто-то должен был откупорить бутылку. Кто-то — стать простеньким, неизящным тамадой.

— Какой, какой!.. День святого архангела Михаила, вот какой!.. Мне Хендрикье сказала. А ей старуха Мара сказала. В общем, все бабы знают. А мы, мужики, не знаем. Нам все по хрену. А у нас Михаилов тут нету?..