Видя перед собой проходной двор, за которым лежал еще один переулок. Зная, что за ним будет другой переулок, а там уже Садовое кольцо. И чуть не упала, когда на выходе из арки в нее врезался какой-то мальчишка, совсем ребенок. Так стремительно вылетевший откуда-то сбоку, что она его не заметила даже и в момент толчка от неожиданности выпустила из рук сумочку, слыша, как она падает на землю, как реагирует на падение то, что находится в ней.

— Ой, извините, тетя! — Мальчишка замялся, он, видно, слишком воспитанный был, чтобы не глядя на нее бежать дальше. — Я вас не видел, я туда бежал. Там — вы видели, что там?

— Павлик, Павлик! — Выскочившая из подъезда метрах в десяти женщина кричала громко, но крик был мягким и интеллигентным, несмотря на нотки испуга. — Вернись немедленно, Павлик, туда нельзя!

Мальчишка оглянулся неуверенно, снова повернулся к ней, демонстрируя смятение на лице. Видно было, что он разрывается между желанием продолжить бег и оказаться там, откуда донесся взрыв, и нежеланием огорчать мать, или тетю, или бабушку — кто знает, кем она ему приходилась, та, что сейчас бежала к ним неуклюже.

— Ой, не знаю, как вас благодарить! — Запыхавшаяся женщина обращалась к ней, словно ей было за что ее благодарить, словно она могла испытывать к ней благодарность. Это ее удивило — женщины, особенно такие женщины, рано постаревшие, расползшиеся, превратившиеся в клуш, ее никогда не любили. И хотя косились на нее на улице, но обычно с осуждением, вызванным собственной фригидностью и завистью. — Спасибо! Вы не представляете, как я испугалась! Мы с ним взрыв услышали, я к окну кинулась, а он вроде только что рядом был — и вдруг дверь хлопает. Вы же знаете, какие мальчишки любопытные — а тут еще лето, каникулы! Спасибо! Ой, а вы сами — с вами все в порядке? Ведь там…

Она улыбнулась, кивая, решив, что не стоит говорить этой женщине, что она сама ей благодарна.