— Я люблю тебя больше всех на свете. Но если ты хочешь называть меня тетей и рассказать своим друзьям о…

— Нет. Мне жалко, что моя первая мама умерла, — торжественно произнес Оливер, — но теперь ты моя мама.

Она часто напоминала ему о Дженни, беспокоясь, чтобы он не забыл о том, что она ему рассказала, но малыш, казалось, был вполне доволен тем обстоятельством, что у него, как он выражался, «было две мамы».

Энни поправила одеяло. Год назад Оливер был удовлетворен также и ее объяснениями по поводу того, что незадолго до его рождения родители решили жить порознь, но неделю назад он вдруг начал неожиданно задавать вопросы. Где дом его отца? Чем он занимается? Почему не приезжает навестить его?

Она рассказала ему, не вдаваясь в детали, что его отец живет в Лондоне, что он музыкант. Но от ответа на его третий вопрос она постаралась уклониться. Как она могла сказать пятилетнему малышу, что его родной отец не проявляет к нему никакого интереса? Не могла, поэтому сказала, что он очень занят. Но Оливер был смышленым ребенком, и она знала, что долго обманывать его не удастся.

Она нахмурилась. Может быть, написать еще раз этому бессердечному и беззаботному Лукану Чезаре?

Но она знала, что это бесполезно. Не сомневалась, что он не ответит.

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, Энни попыталась сосредоточиться на том, что было видно из окна. Она снимала один из двух крытых соломой коттеджей, которые принадлежали Бобу и Мейвис Райт, пенсионеру-библиотекарю и его жене, которые жили на «Ферме». Из окна был виден покрытый гравием двор, кирпичный сарай, гаражи и сама «Ферма» — дом из желтого камня викторианской эпохи.

Энни грустно улыбнулась. Издалека «Ферма» выглядела привлекательно и солидно. На самом же деле дом обветшал и давно нуждался в ремонте, точно так же, как коттеджи и сарай.

Энни перевела взгляд на вывешенное объявление: «Продается». «Ферму» пытались продать уже больше двух лет, но желающих купить не находилось.