— Сейчас я менее свободна, чем когда-либо. Я не имею права рисковать своей репутацией и не стремлюсь к новым отношениям.

— Ты самостоятельная взрослая женщина. Что может удерживать тебя в этом захолустье? Прошлой весной в лондонской галерее я видел несколько твоих работ. Они впечатляют и, кажется, пользуются успехом, — искренне признал Кейн.

— Ты великодушен, благодарю. Но в этом кругу никого не интересуют мои творческие достижения. Зато каждому не терпится поймать меня на бытовых промахах, — раздраженно прошептала она.

Кейн был знаком с ней почти десять лет и знал ее бесстрашной и импульсивной. Его удивила ее преувеличенная осторожность.

— У тебя есть дети, ты за них беспокоишься?

— Мой малыш родился мертвым, — тихо ответила Мэри и, как-то отстраненно помолчав, после томительной паузы продолжила: — У меня обязательства перед дедом, перед семьей. Я наследую не столько состояние предков, сколько их достоинство. Пусть наш род не такой древний, как ваш, но и мы должны сохранять наши традиции, приумножая достояние, — чопорным тоном отчеканила Мэри. — Спасибо, что приехал.

Кейн недоуменно выслушал эту тираду и кивнул головой в ответ на благодарность. Что-то надломилось в его красотке Мэри. Сердце щемило от ее потухшего взгляда.

Церемония была короткой — в отличие от поминок. Особняк семьи Дювалл кишел от наплыва желающих выразить соболезнования. Мэри, измученная суетой, уединилась в кабинете деда. Утонув в огромном кожаном кресле, она вдыхала аромат его любимого табака, которым пропахли все предметы консервативной обстановки. Он сам — огромная часть его существа — навечно остался за этим столом, как и в благодарной памяти внучки. В кабинет предупредительно постучали, дверь открылась. На пороге стояли Эмма, Лили и Каролин.

— Мы предполагали, что ты именно здесь прячешься, — тихо сказала Эмма, плотно притворив за собой дверь.