— Да, жена, двое детей. Весь город знает, что Антон его сын, а ему хоть бы что, приедет, когда захочет, уедет, когда вздумается, а ты сиди и жди его.

— Может, вам с Антоном уехать куда-нибудь?

— Ой, — она качнула головой. — Да кому мы, такие хорошие, нужны? Что ты говоришь, Андрей, никуда я от него не денусь, и он это знает…

— ..Потому так себя и ведет.

— Знаешь, а ведь он, поговаривают в городе, скоро уедет. Это неточно, конечно, сам-то он молчит, не говорит, но поговаривают люди, что зовут его в Москву. У нас ведь всех хороших людей почему-то в Москву забирают, на повышение… Вот что я тогда делать буду — не знаю. Они ж меня съедят здесь!

— Кто?

— Да все! — Она как-то сникла, плечи ее опустились, а лицо стало безразличным. — Вот это будет дело…

Она встала, запахнула плотнее халат и, повернувшись к Андрею, сказала:

— А знаешь, что я в этих стихах вычитала? Оказывается, жалость — это тоже любовь, одно из ее проявлений.

Она раздвинула ширму и исчезла в темноте другой половины комнаты, но скоро вернулась, села на постель, как-то задумчиво посмотрела на Андрея и выключила свет.

Он вернулся под утро и, уверенный, что Ираида Аркадьевна ничего не слышала, крепко проспал несколько часов.

Проснулся от шума, выглянул в окно и обомлел: насколько хватал глаз, двор заполнили кошки. В промозглой голубой сырости они жались друг к дружке, поджав мокрые от дождя хвосты, и голодные глаза их были устремлены на стоящую среди них Зоеньку.

Серьезная, тепло одетая, в своих резиновых ботах и с кастрюлькой в руках, она деловито разговаривала со своими питомцами:

— Ах ты моя Церлиночка! Что же это ты, милочка, от минтая морду воротишь? Иль харчи где лучше нашла? Ферапоша, бедолага, где же тебя так поободрали? Совсем свою Зою забыл, а я тебе вот супец принесла.

Ираида Аркадьевна, расчесывающая волосы перед зеркалом, усмехнулась:

— Что, удивился? Благотворительность, она, мой друг, присуща только людям. Ведь если разобраться, то и смешного в этом ничего нет. Она живет этим и всю пенсию ухлопывает на рыбу и молоко.