Он должен врать, изворачиваться до последнего. По факту самоубийства прокуратура возбудит дело. Какое-то время будут по всей Москве и ближнему Подмосковью искать мифического доктора, имеющего частную практику и поставившего Максиму смертельный диагноз. Врач ошибся, безусловно, он ошибся, ведь эксперты, которые будут проводить вскрытие тела, опровергнут все утверждения покойного, высказанные в предсмертной записке. Однако самоубийство Никольского укладывается в логические рамки.

Да и выводы экспертов не будут иметь большого значения. Следователи ФСБ, а дело о гибели дипломата будет вести ФСБ, неизбежно придут к заключению, что пациент, по натуре болезненно мнительный ипохондрик, настолько испугался смертельного приговора врача, что сам решил ускорить кончину, избавив себя от долгой агонии. Поиски медика закончатся безрезультатно. Однако у прокуратуры и ФСБ вряд ли появится и тень сомнения в искренности предсмертной записки.

Максим расписался в правом углу листа, проставил число. Сунул бумагу под стекло, покрывающее столешницу. Иначе записку забрызгает кровью.

Когда на столе зазвенел телефон, Максим, стараясь опередить жену, сорвал трубку. Лишь бы не отец.

– Слушаю.

– Привет, это я.

Хрипловатый мужской голос принадлежал человеку, которого Максим знал под именем Юрия Дьякова, впрочем у этого типа наберется два десятка разных имен и фамилий. Неприятный тип. Среднего роста, плотной комплекции, носит мешковатые костюмы, ездит на «БМВ» и имеет физиономию и замашки беспредельщика. Грубая физиономия, приплюснутый нос боксера, лобные залысины, бескровные губы. Над правой бровью приметный красноватый шрам, напоминающий птицу, расправившую в полете крылья. И ещё толстая шея колхозного бугая.

– У тебя все готово?

Дьяков должен был позвонить позже, в восемь вечера, так было оговорено заранее. Максим помедлил с ответом, покосился на пустую кастрюлю, в которой только что сгорели фотопленки и бумаги, усмехнулся.

– Не совсем.