Я и забыла, каким ослепительным бывает Париж. После того как моя жизнь остановилась, и все, во что я верила, рухнуло, мне было необходимо какое-то волшебство. Возможно, именно поэтому я целую минуту простояла с открытым ртом, не в силах пошевелиться, когда мы вышли из метро на станции «Сен-Мишель».

— Как красиво… — изумленно выдохнула я.

Поппи обняла меня за плечо и улыбнулась.

— Да, это самое красивое место на свете.

Наступил вечер, и мы стояли в тени собора Парижской Богоматери, одного из самых великолепных зданий города. В темноте собор горел неземным светом; обе готические башни были подсвечены откуда-то снизу, и складывалось впечатление, что они сияют изнутри. Огромный круглый витраж между ними лучился приглушенным голубым и розовым. Казалось, собор стоит здесь вечно; сзади его поддерживали опоры, похожие на ноги, а тонкий шпиль вздымался высоко в небо. Свет падал на реку и на тротуар, купая окрестности в бледном сиянии. Я словно попала в дивный сон.

— Ух ты…

— «Ух, ты» — слабо сказано! — радостно заявила Поппи. — Ты еще не знаешь, где мы будем ужинать!

Она повела меня вниз по набережной к ресторану на левом берегу, прямо напротив собора. Желто-зеленая неоновая вывеска гласила: «Кафе ле Пти-Пон», а крытая терраса выходила на небольшой участок реки и собор Парижской Богоматери за ней.

— Обожаю это местечко, — сказала Поппи, пока мы стояли у входа, дожидаясь свободного столика. — Вид отсюда чудесный, не устаю им любоваться.

И действительно, за ужином я то и дело щипала себя за руку, не в силах поверить, что сижу в парижском кафе, непринужденно попиваю божоле и угощаюсь самым вкусным coq au vin

Выпив за мою новую жизнь в Париже, мы заказали эспрессо и яблочную запеканку, после чего, хихикая, стали вспоминать события восьмилетней давности и другие, которые произошли позже. Мы с Поппи часто созванивались, но многого друг о друге не знали — особенно я, как ни стыдно признавать.