– Посмотри на все это, Лиззи. Ты становишься такой солидной гражданкой.

– Серьезно? Фрэнсис повела рукой.

– Посмотри вокруг себя!

– Мы ведь этого и хотели, – немного смущенно сказала Лиззи.

– Я знаю. А теперь вы хотите крестить Дэйви.

– Люди меняются. Мы тоже не могли не измениться. Нельзя же все время оставаться такими же, как и в двадцать пять.

Фрэнсис подошла к зеркалу, висевшему возле двери, ведущей в сад, и открыла рот.

– Что ты делаешь?

– Просто разглядываю свои зубы.

– Зачем?

– Мне кажется, что они выглядят такими же, как и прежде. И вообще, я не чувствую себя другой, не чувствую, что изменилась.

– Нет, но…

– Но нужно, наверное, учитывать, – мягко проговорила Фрэнсис, отходя от зеркала, – что у меня нет мужа и четырех детей, правда?

– Я не хотела сказать…

– Ладно, пойдем посмотрим на Дэйви.

Дэйви лежал в своей корзинке посреди родительской кровати, покрытый тонкой марлевой сеткой, как окорочен в кладовой. Они склонились над малышом. Он крепко спал, мягко посапывая, сжав в кулачки свои крохотные пальчики, похожие на креветки. Лиззи придерживала дыхание, чтобы случайно не разбудить сына. Фрэнсис подумала, как бы он себя повел, если бы открыл глаза. Стал бы плакать?

– Лиззи, – позвала она.

– Да, – откликнулась та, не сводя влюбленных глаз с Дэйви.

Фрэнсис выпрямилась и подошла к огромному шкафу, в котором хранилась одежда Лиззи. В его дверцу было встроено большое овальное зеркало. Оно давало мягкое, слегка размытое отражение, характерное для старинных зеркал.

– Я хочу тебе кое-что сказать.

Лиззи подошла к сестре. Они смотрели на свое отражение, стоя бок о бок, две высокие англичанки, с крепкой костью, широкоплечие, длинноногие, с густыми каштановыми волосами, постриженными в длинные „каре". У Лиззи была челка, а у Фрэнсис волосы свободно падали вперед, наподобие раскрытого птичьего крыла.