Все это меня позабавило. И как же я торжествовала, видя, какой понурой и бледной выглядела Матильда во время церемонии присяги, когда первые вельможи Нормандии и Англии клялись поддержать ее права, хранить ей верность, как наследнице Генриха I. Стэфан и Роберт Глочестер даже поссорились прилюдно, не желая уступать один другому первенство присягнуть. Но эти двое всегда недолюбливали друг друга, вечно спорили. Но Матильда то… Ах, тресни моя шнуровка! — но ведь сестрица оказалась не лучше портовой шлюхи, и только потому, что она родилась в королевских покоях, может так высокомерно вскидывать голову и величаво протягивать руку для поцелуя.

И еще меня порадовало, как подурнела сестра. Вообще-то ее признавали красавицей. Роста она правда незначительного, но хорошо сложена, с ярким ртом, голубыми глазами и длинными рыжими косами, ниспадавшими до пояса из под блестящего обода короны. Эта рыжина присуща всем нам, потомкам Завоевателя. У меня она была более интересной, в моих темных волосах. У Матильды же косы были каштаново-рыжего окраса. И их яркость хоть немного умаляла ее бледность и круги у глаз, отвлекала от ее усталого вида. Она и в самом деле, походила на женщину, перенесшую, если не тяжелую болезнь, то едва оправившуюся после родов. И я не отказала себе в удовольствии посыпать ей соль на рану, когда мы оказались одни. Поначалу, конечно, я обнимала и целовала ее, а потом с самым невинным видом полюбопытствовала, кто в ее свите тот красавец-крестоносец, о котором идут слухи как о самом ее верном рыцаре?

Я заметила, как вздрогнула Матильда и нервно стянула у горла мех накидки.

— Его зовут Ги де Шампер, сеньор Круэльский, — сказала она хрипло. — Он оказался предателем, его ищут и за его голову назначена награда.

— Ах, ах! — посокрушалась я. — Неужели же его так сложно изловить?