Данила почувствовал знакомое покалывание иголочек в правой ладони и спросил:

— Что, отец, неприятности?

— Нет, — ответил старик. — Кончились все мои неприятности. Все.

— Как это?

— Говорят, умираю. Рак у меня. В больницу не кладут, поздно. Вот и гуляю по городу напоследок…

— А сами-то откуда?

Данила сразу уловил акцент и мог бы поклясться, что так говорят только выходцы из Архангельской области.

— С Плесецка я. Знаешь, где ракеты запускают. А в Ленинграде дети у меня, считай, лет пятнадцать уж тут живу… Привык.

Данила прикрыл на мгновение глаза и увидел старика в окружении ровесников и с гармонью в руках. Он поймал взгляд старика, положил руку на его раскрытую ладонь и тихо сказал:

— Поезжайте домой.

Старик несколько мгновений растерянно хлопал ресницами, а потом забубнил:

— А ведь и правда. Помирать лучше на родине.

Там у нас и кладбище получше. И родители мои лежат неподалеку. Чем тут-то, лучше уж я дома…

Старик разговаривал сам с собой и часто кивал головой. Данилы давно за столиком не было.

Он шел по платформе и сам себе не мог объяснить что же сейчас случилось. Но это была его пятая поездка, и за последние годы он привык доверять внутреннему чувству, диктующему что и как сделать или сказать.

Через два года в той же закусочной на площади он снова повстречал старика. Тот ждал его.

Как только Данила вошел, старик бросился ему навстречу. Под руки повел к своему столику, усадил, придвинул к нему свои пирожки и от избытка чувств долго не мог произнести ни слова.

Только руками размахивал, как в немом кино, борясь со слезами.

Наконец, выпалил:

— Живой я, сынок, вишь… — И заплакал весело. А потом, успокоившись или наплакавшись, рассказывал: