Пары стояли у стен, иногда выходя из комнаты, и, заглянув в спальню, я убедилась, что у нас нет возможности удалиться туда.

Мы со Стюартом присоединились к человеческому потоку, перетекавшему из одной полупустой комнаты в другую. Постепенно мы проскользнули за стойку, где было теплое белое вино, наполнили пластмассовые стаканы, перетекли через корабельного вида кухню в то, что должно было быть столовой, почти без мебели, как и вся квартира. Из этой комнаты выходила дверь на балкон, и я схватилась за нее, надеясь вдохнуть свежего воздуха, не пропитанного наркотиками. Это было как сойти с транспортерной ленты: тут же мы оказались зажатыми в темном углу, окруженные незнакомыми нам людьми, стиснутые так сильно, что я ощущала ключи в кармане Стюарта, плотно прижатом к моему бедру. Внезапно меня грубо толкнули к Стюарту, и я поняла, что эта выпуклость не была ключами.

Он неподвижно смотрел на меня несколько секунд, затем жестом предложил мне взять его стакан. Двумя руками он нежно поднял мое лицо и в этой темной прокуренной комнате наклонился и поцеловал меня продолжительным поцелуем, от которого все во мне замерло. В одном этом поцелуе было больше страсти, чем он продемонстрировал мне за месяцы своего ухаживания, а потом он сжал меня в объятиях, пока сердце отстукивало удары. Когда он смотрел на меня, его пепельно-серые глаза были наполнены каким-то отчаянием, затем он неуклюже взял обратно свой стакан, как будто не знал, что делать со своими руками. Он выглядел расстроенным.

– Прошу прощения, – сказала я, чувствуя необходимость извиниться за наше неприятное положение и дискомфорт. – Я только хотела подышать свежим воздухом! – крикнула я ему в ухо.

– Тут не удастся! – проорал он в ответ, наклоняясь к моему уху. – Я хочу уйти!

В конце концов, мы втиснулись обратно в поток, и толпа вынесла нас к открытой входной двери, откуда мы, наконец, сбежали.