— Слышь, девка, ты это поешь чего-то…

У меня началась истерика. Тюремщик заботится об узнике. Зачем? Меня трясло и колотило. Я стояла под обжигающим душем и не чувствовала этого. Мне было холодно и страшно. Я понимала, что меня не найдут. Никто не видел кто и куда меня увозил, мне не на что надеяться. Я могу просто бесследно пропасть, сгинуть, расствориться. И графа в милицейском отчете пополниться ещё одной пропавшей безвести. Выйдя из ванной, я увидела чистую и заправленную постель и поднос с едой на ней. Сил думать не осталось совсем, кусок в горло тоже не лез. Я натянула на себя покрывало, сьёжилась и задремала.

Проснулась я от звука открывающейся двери. Ко мне опять пришел Зверь и всё повторилось. Он смеялся над моими тщетными попытками сопротивления… ему было весело… Именно тогда, когда ко мне пришло это понимание, я, распластанная тяжестью его тела, замерла, не желая доставлять Зверю, хотя бы это удовольствие. Я лишь закрыла глаза, что бы не видеть его лицо, такое идеально красивое и ненавистное. Я затихла и ждала… ждала окончания этой пытки. Зверь уже уходил и я спросила:

— Когда ты отпустишь меня?

Он развернулся, сощурился:

— Надо же у тебя есть голос, а я думал ты только рыдать и кричать можешь…

И бросил, как подачку:

— Когда надоешь…

Махнул рукой в сторону упаковки с таблетками:

— Не забудь принимать, для тебя же лучше.

И ушел.

Так значит. Зверь поимал жертву и решил поиграть. Я в первый раз в своей жизни познакомилась с ненавистью. В этот миг, она родилась, окрепла и затаилась. Я сжилась с ней, подружилась, ненависть стала частью меня. Я умела ждать…

Дни тянулись за днями, я сходила с ума в этой комнате, наедине с кроватью. Целыми часами я просиживала на подоконнике и вспоминала учебники, любимые книги или стихи, стараясь занять себя хоть чем-то, что бы не сгореть в своей испепеляющей ненависти.