Впрочем, та доля наслаждения, которую она получала в объятиях любимого, ее вполне устраивала, а его дико заводила ее страсть с налетом какой-то неженской силы. Он даже сказал однажды, что она любит его как мужчина: как-то уж слишком «обладающе». А она, действительно, получала больше удовольствия, прикасаясь сама, а не жертвенно ожидая, когда прикоснутся к ней. Где-то она вычитала, что такое сексуальное поведение объясняется избытком мужских гормонов, и всполошилась – не толкнет ли это ее в «розовые» объятия? Теперь получается, что это не просто гормоны, а карма, протянувшаяся к ней от неведомого тибетского монаха…

И вот что еще странно: если она была в шестнадцатом веке монахом, то есть просветленным, достигшим определенно высокой ступени сознания человеком, то почему же в двадцатом веке ее вселили в тело женщины, ведь оно-то всегда считалось святошами грязным и исполненным порока? И что могли означать эти сполохи света? Может, то, что воплощения хоть и были, но в какие-то неодушевленные формы – в дерево или вообще в камень? Рита хмыкнула, вспомнив строчку из песни Высоцкого: «Родился баобабом, баобабом и помрешь…» Может, эти четыре века душа монаха пробиралась через низшие воплощения, пока не доползла до женской сущности?

Да, чтобы получить такую карму, нужно было натворить что-то очень серьезное… Что же он мог такого сделать? И спросить не у кого, вряд ли это даже Сережкин гуру знает.

Ей стало жалко монаха. Мало того, что он и так был обделен жизнью – ни семьи, ни любви, так еще и после смерти его за что-то… «забаобабили».

Приехав домой, Рита рухнула на диван. Не было сил даже раздеться. Закрывая глаза перед тем как провалиться в сон, она подумала: «Как же зовут тебя, мое предыдущее воплощение, и что же ты такого натворил там у себя в Тибете?»