— Да ты не смотри так, — чуть обиженно сказала Лена. — Учат же другие язык самостоятельно.

— Нуда, в исключительных случаях, в тюрьме или в ссылке — сидит человек в одиночке, делать нечего, вот и зубрит.

— Да ну тебя, Анька! Я серьезно… Что же делать? Денег-то на педагога нет. Я запру себя в комнате — вот и будет одиночка.

— Все равно это не выход… Послушай, а если попросить у отца? — осторожно сказала Аня.

— Ты же знаешь, мать ни в какую не хочет принимать от него помощь. Ни алименты, ни просто так. Она считает унижением брать у него. Я ее понимаю…

— Да-а… — задумчиво протянула Аня. — Я бы тоже так поступила.

— Да ладно тебе, откуда ты знаешь, как бы поступила. Такое надо пережить, тогда и решать, — отрезала Лена.

Аня не обиделась на неожиданную резкость подруги, а подумала, что уход отца из семьи сделал Ленку старше и в житейском отношении опытнее ее. Конечно, она права: как бы ни была близка ей Лена, как бы она, Аня, ни страдала за подругу — это не сравнится с тем, что выпало на долю девочки, пережившей уход отца. Об Ольге Николаевне и говорить нечего…

Вдруг Аню осенила совершенно неожиданная, просто нахальная мысль. Она хотела сразу, как всегда, поделиться с Ленкой и даже воскликнула: «Слушай!», но потом засомневалась, умолкла и в задумчивости — сказать, не сказать — уставилась в окно.

— Что — слушай? Ну что ты замолчала? — встрепенулась Лена.

Аня опять, приподняв бровь, искоса посмотрела на подругу.

— Анька, ну что ты так на меня смотришь? У тебя появилась привычка задирать бровь, и получается взгляд свысока. Не очень-то приятно…

— Да не свысока — я просто соображаю, как бы лучше преподнести тебе свою идею…

— Валяй, преподноси не задумываясь.

— А что, если ты попросишь отца платить за твои уроки?

— Надумала! Какая разница — алименты, просто деньги или оплата уроков…

— Большая. Это будут не алименты, а его добрая воля.