— Похоже, это всплеск интереса к поэзии, не так ли?

— Но не возрождение, — ответила она через мгновение.

— Мне сказали, нас здесь десятеро. Из общего списка в шестьдесят человек. Похоже, это рекорд.

— За границей с этим получше.

— Ты в курсе? Ездила на фестивали за границу?

— Изредка.

— Значит, ты какое-то время была на виду.

— Едва ли. — Колкость ее задела. Она слегка отодвинулась.

Он склонился ближе и оторвал глаза от своей ручки.

— Ты слишком много пытаешься сделать в своих стихах. Истории нужно рассказывать, как истории. Твоим читателям это понравилось бы.

— Моим читателям?

— Твои стихи популярны. Ты должна знать своих читателей.

Она промолчала, ужаленная скрытой критикой.

— В глубине души я считаю, что ты романист, — проговорил он.

Линда отвернулась. «Вот ведь наглец», — подумала она. Мелькнула мысль встать и выйти, но таким театральным жестом она показала бы свою уязвимость, напомнила ему о других театральных жестах.

— Я обидел тебя. — К его чести, у него был виноватый вид.

— Нет, конечно, — солгала она.

— Тебе не нужен я или кто-то другой, чтобы ты знала себе цену.

— Действительно, не нужен.

— Ты прекрасно пишешь в любой форме.

Он и сам верил в этот комплимент. Даже не считал его комплиментом.

Еду принесли на таких больших тарелках, что на столе все пришлось переставлять. «Для чего вообще нужны такие огромные тарелки, — подумала Линда, — если они только уменьшают размеры самой еды: курица по-индонезийски у нее и лосось с отметинами от гриля у Томаса». Возвращаясь из бара с красными глазами, Роберт Сизек натолкнулся на стол, бокалы с водой и вином покачнулись. Линда видела скрытые, да и прямо направленные на них взгляды. Какое такое преимущественное право могла иметь Линда Фэллон на Томаса Джейнса?