Тяжелая белая филенчатая дверь ее номера отворилась с мягким щелчком. Зеркальный холл служил, кажется, еще и баром или гостиной; на окнах висели тяжелые шторы, а застекленные створчатые двери с занавесями вели в спальню, более просторную, чем зал у нее дома. На мгновение бремя тяготевших над ней обязательств сменилось удивившим ее приятным ощущением того, что ее балуют. Но затем она взглянула на льняные подушки цвета слоновой кости на массивной кровати и подумала об излишней расточительности: ведь спать здесь ей предстоит одной — ей, которая могла бы вполне удовлетвориться узкой кроватью в небольшой комнате, ей, кто уже не считал кровать тем местом, где можно дарить или принимать любовь либо просто заниматься сексом.

Она немного посидела в своем промокшем плаще, ожидая, пока коридорный принесет чемодан. Закрыв глаза, попыталась расслабиться — сделать то, чего, в принципе, никогда не умела. Она никогда не занималась йогой, никогда не медитировала, убежденная, что это своего рода капитуляция, признание того, что она уже не в состоянии вынести соприкосновения с реальностью — своим старым любовником. Она чувствовала себя женщиной, которая решила вдруг повернуться к озадаченному мужу спиной, хотя раньше была такой ненасытной.

Линда открыла дверь молодому коридорному и дала ему щедрые чаевые, чтобы хоть как-то компенсировать крошечные размеры своего такого трогательно маленького чемодана. Она чувствовала на себе испытующий взгляд коридорного — безучастный взгляд на женщину средних лет. Она подошла к окнам и раздвинула шторы: даже тусклый свет дождливого дня показался яркой вспышкой в этой комнате. За окном выступали расплывчатые очертания здания, виднелись унылые мокрые улицы, проблески серого озера между небоскребами. Две ночи в одном гостиничном номере. Возможно, к воскресному утру она уже запомнит номер своей комнаты и ей не придется уточнять его у портье, как это приходилось делать не раз.