Поодиночке приходили будущие поэты — в поисках вдохновения или, по меньшей мере, за поддержкой. Но тут боковая дверь, до сих пор запертая, распахнулась и впустила плотный поток людей; Линда смотрела, как постепенно ряды один за другим заполняются и «лицо» зрительного зала очищается. Как ни странно, она почувствовала материнскую гордость (или гордость жены, предположила она, хотя здесь у нее было мало практики: Винсента приводила в ужас сама мысль о публичном выступлении). Почтенная публика заполнила зал, тот уже не вмещал всех желающих, и двери оставили открытыми. Выступление Томаса после многих лет добровольного изгнания вызвало ажиотаж. Здесь творилась история, пусть не великая, но все-таки история.

Рядом с ней молодая пара рассуждала по поводу известного молчания.

— Его дочь утонула в море.

— Боже. Подумать только!

— Ее смыло за борт. Ей было всего пять лет. Или шесть.

— О Господи!

— Говорят, после этого у него случилось нервное расстройство.

— Ничего удивительного.

Приглушили свет, и вступительное слово было предоставлено какому-то ученому. Тот упомянул об изгнании, но не назвал его причин. Вступление было не вполне объективным по отношению к Томасу, хотя в нем говорилось о выдающемся успехе, о том, что он достоин почитания, даже если много лет не писал новых произведений. От света прожектора на лицо ученого падали уродливые тени. Вскоре Линде тоже придется стоять там.

Когда из-за занавеса появился Томас, над зрителями, как облако, повисла тишина. Томас двигался уверенно, стараясь не смотреть на сотни лиц. Подойдя к подиуму, он взял стакан с водой, и она заметила — надеясь, что этого не видят другие, — как дрожит его рука. За ее спиной кто-то сказал: «Боже, как он постарел». Подобные слова (такова власть слова) подкашивали даже самых выдающихся.

Поначалу Томас говорил ужасно невнятно, на его шее и за ушами появился трогательный румянец. Он выглядел неподготовленным. В нарастающей тишине он перелистывал страницы указательным пальцем, и бумага шелестела и трещала, как луковая шелуха. Линда слышала удивленное бормотание аудитории, легкие вздохи разочарования. Шелест страниц не прекращался. И наконец, когда она решила, что больше не вынесет этого, наклонила голову и прижала пальцы к глазам, Томас начал читать.