Зато всегда есть куда уехать отдохнуть. Места дивные. Ока рядом. Грибы там, ягоды. Словом, все, что полагается. Я оттуда каждый раз словно заново родившаяся возвращаюсь. Естественно, Надькина машина оказывается доверху загружена банками и склянками, которые мы наварили, насолили, накрутили за время отдыха. Кстати, странное дело. Когда везешь, думаешь: «Куда такая прорва? До следующего лета ведь ни за что не съедим». Как бы не так! Все съедается, подчистую. Последние банки, по старой советской привычке, обычно приберегаем. К праздникам.

Бабушка тоже не обижена. Обеспечиваем ее запасами на зиму: мешок сахара; ящик макарон — импортных, из пшеницы твердых сортов, они спокойно по году лежат; консервы, крупы всякие. А то зимой до нее не всегда и доберешься. А так хоть душа спокойна: даже в снежной и грязевой блокаде выживет наша баба Клава.

Она нас всех любит. Одно только ей не нравится: мужика ни одного в доме нет. И что ж, говорит, вы за девки такие. Забор починить некому. Вынуждена чужих людей нанимать.

Как-то она не учитывает при этом специфику городских мужиков. Они, даже когда и есть, отнюдь не всегда горазды по части починки заборов и крыш. Например, мой покойный папа. Даром что инженер, ни одного гвоздя вбить не мог. Не выходило у него. Да и второй покойный муж мамы (физик, между прочим, атомщик, академик) тоже совсем ничего руками делать не мог. Те три года, что мать с ним прожила, абсолютно все сама делала. Говорила: во-первых, у него работа напряженная, времени нет ерундой заниматься, а во-вторых, самой безопаснее. К тому же он был намного старше матери. Она его тоже йогой увлекла. Его дети от первого брака до сих пор убеждены, что он через эту йогу и помер.

Скончался он скоропостижно. Едва это случилось, они тут же выставили мою маму из квартиры. Разрешили только одежду забрать. А еще обвинили ее в его смерти. Но мама не обиделась. Считала, что они повели так себя от горя. А брать ничего и не собиралась. Они с мужем сразу договорились: все, что им нажито, достанется его детям.