— Мама? — продолжал с удивлением таращиться на меня он. — Такая молодая!

Выражение его лица меня страшно рассмешило.

— Успокойтесь, я не в тринадцать лет ее родила, а в восемнадцать, — объяснила я, потому что он производил в уме совершенно определенные подсчеты.

Ох, как он смутился! Покраснел! Засопел. И даже, кажется, вспотел.

— Вы меня извините. Я ничего такого не имел в виду.

— Ну, мать, ты даешь, — осуждающе покачала головой моя дочь. — Зачем людей пугаешь!

Настала очередь смутиться мне.

— Да я, в общем, тоже ничего… Кстати, меня зовут Вера Павловна. — Я протянула ему руку.

Он с такой осторожностью пожал мои пальцы, словно боялся, что они рассыпятся.

— А я, знаете, Родион Александрович. — И, чуть-чуть помолчав, зачем-то добавил: — Щетинин.

— А мы, как вы, наверное, уже знаете, Ласточкины. Добро пожаловать в наше гнездо.

— Мать, перестань кривляться, — поморщилась Надька. — Неостроумно.

— Как-то нехорошо ты с матерью разговариваешь, — нерешительно осудил ее Щетинин.

— Не обращайте внимания, я привыкла. Надя у нас строгая. Меня и бабушку каждый день воспитывает. И, знаете, иногда вполне по делу.

— Всегда по делу, — невозмутимо заметила моя дочь. — За вами обеими глаз да глаз нужен. Кто хуже, не знаю. Вероятно, все-таки бабка. Она у нас из подросткового возраста еще не вышла.

Родион теперь взирал на Надежду с нескрываемым ужасом. Сейчас кавалера потеряет, пронеслось у меня в голове. Испугает мужика. Хотя, может, и к лучшему. Староват он для нее. И я решила немножечко смягчить ситуацию.

— Не обращайте внимания. Это мы так шутим.

— Ты, может, и шутишь, а я всерьез, — отвергла мое заступничество Надежда. — Бабка у нас совершенно безбашенная. Несколько лет назад свистнула у меня ролики и отправилась на Поклонную гору кататься. Рассекать с молодежью.