Хрипло застонав, она натянула на голову простыню, завернулась в нее, обхватила себя руками и скорчилась в темноте, словно стараясь стать как можно меньше, чувствуя себя как никогда одинокой. Но и это не помогло – даже закрыв глаза, она видела все так живо, словно это происходило наяву. Картины, являвшиеся к ней во сне, вновь замелькали у нее перед глазами, и ее тело отреагировало мгновенно. Ее груди набухли и заныли от желания испытать на себе прикосновения чьих-то рук – поколебавшись, она сдалась и неловким движением погладила их, ощутив ладонями шероховатую ткань ночной сорочки. Но даже этого неумелого прикосновения оказалось достаточно – соски мгновенно затвердели и стали еще чувствительнее, чем прежде. Господи, что же она почувствовала бы, если бы их ласкали мужские руки, с ужасом и стыдом подумала она. Если бы мужчина коснулся ее обнаженной кожи? Если бы он обхватил ее груди руками, прижался к ним лицом… если бы его жаркие губы сжали ее сосок – если бы он повторил то, что делал во сне ее призрачный возлюбленный?!
От одной этой мысли все ее тело пронизала дрожь, кончики пальцев покалывало, кожа горела, низ живота словно налился свинцом, а нежное местечко между ног жарко пульсировало.
– Доброе утро, мисс.
О Господи, подумала она, более отвратительное утро даже представить себе невозможно!
– Доброе утро, Бриджет, – невнятно пробормотала она, не осмелившись высунуть голову из-под простыни.
– С днем рождения, мисс Коупли!
Еще и ее день рождения вдобавок! Ей еще решили напомнить, что сегодня ей стукнуло двадцать шесть лет! Двадцать шесть – а что она видела в жизни? Да в общем-то ничего.