И, страшно довольный собой, он уселся в «фиат», легко прихлопнул дверцу и мягко тронулся с места, оставив Маргариту поддерживать сползавшую с лица улыбку. Впрочем, может и не поддерживать. Притормозив у светофора, он обернулся и даже немного расстроился: вопреки его ожиданиям, госпожа Мамай не осталась стоять, как громом пораженная его убийственно-справедливым вердиктом, а спокойно уселась в свою машину и отправилась следом за ним, поскольку на улице Бажова движение было односторонним. От светофора она ушла вперед, несмотря на все предпринятые им усилия, — все же, как ни крути, навороченный «мерседес» приемистее простенького «Фиата». Досадно, конечно, но последнее слово все равно осталось за ним.

Если бы Валентин Рудольфович знал, какими катастрофическими последствиями обернется для него эта ссора с подругой жены, он затолкал бы все слова себе обратно в глотку и лично оформил бы разноцветными фломастерами красивую пригласительную открытку многоуважаемой Маргарите Сергеевне Мамай на день рождения свой супруги. А вот на этом перекрестке повернул бы направо и через четверть часа был бы уже дома, съел бы свой любимый помидорный салат и макароны с сыром (непременно пармезан!) и под бормотанье телевизора сладко задремал бы — с чистой совестью, сытым желудком и приятным чувством выполненного долга, но…

Но, как справедливо заметил классик, нам не дано предугадать, как именно наше слово отзовется. И пока слова, произнесенные Валентином Рудольфовичем, мало-помалу начали проделывать свою разрушительную работу, он, ни о чем не подозревая, нашел по радио приятную мелодию, перестроился в левый ряд и поехал прямо.

«Без! Женщин! Жить нельз-зя на све-ете, нет!» — радовался радиоприемник, и мысли Валентина Рудольфовича наконец-то потекли в более приятном направлении. Ехать предстояло далеко — Туся жила на окраине, на Химмаше, и с учетом пробок дорога могла занять час.