Ольга уменьшила звук и прикрыла глаза, стараясь представить себе следователя и, главное, мужа. Да, Луи попал в трудное положение. Для Луи никогда не существовало никаких препятствий, он в жизни никого не пожалел. Пусть теперь почувствует свое одиночество, беззащитность.

Вдруг Ольге стало его безумно жалко, но потом она взяла себя в руки, вспомнив о своей собственной полной невзгод жизни в эти последние годы.

В четыре часа ничего особенного не сообщили, и в вечерних газетах тоже никаких новостей по делу не было. Журналист, который вчера обвинял Луи, теперь требовал, чтобы на вилле в Монморанси был произведен обыск. Он описывал их дом в таких мрачных тонах, что Ольга даже расстроилась:

«Надо было видеть этот дом, забившийся в уголок скрытого вечерним туманом и удивительно безмолвного сада. К дому ведет дорожка — хранительница его секретов. Ольга Прадье вела тут жизнь отшельницы, лишь изредка выходя в магазин или по делам, связанным с благотворительностью. Эти вылазки не занимали много времени, и она торопливо бежала домой, где ждала человека, которого любила, а он, случалось, не приходил вовсе».

Рядом со статьей была помещена фотография, на которой Ольга с трудом узнала свой дом, — так его преобразил фотограф, стремясь создать впечатление угрюмого, мрачного логова.

Она даже возмутилась. Все, что писали о ней, ложь. Это, конечно, укладывалось в версию об убийстве, но все же обидно. А может, и правда у соседей сложилось такое впечатление?

Она снова погрузилась в чтение газеты и позабыла обо всех своих претензиях. Журналист писал о допросе дворника, папаши Шареста, который хорошо запомнил все, что происходило в пятницу 28-го.