Он допил из горлышка остатки водки, зажевал ее сорванным с куста листом и снова свернулся на траве под листьями ивняка. Пока не очень холодно, нужно отоспаться. Проблемы будем решать днем, когда поднимется солнце и разойдется туман. А сейчас все одно никаких концов не найти.

– Потерпим, – пробормотал он себе под нос. – Вроде шоссе тут было рядом. Выйду потом, остановлю тачку, а там доберемся как-нибудь до Иваныча. Или к Лике завалюсь, соскучился ведь… Она-то точно покормит.

В задурманенном рассудке явь смешалась со сном, и далеко не сразу Растопченко сообразил, что он уже не спит, а над головой палит яркое солнце. Бывший чекист поднялся, передернул плечами, отбросил в сторону пустую бутылку и решительно двинулся в сторону шоссе…

Однако там, где по его представлениям вчера была дорога, Витя наткнулся на… заболоченную низину, да и вообще земля вокруг была влажная, иногда даже хлюпала под ногами, того и гляди угодишь в какую-нибудь мерзость. Растопченко остановился, раздумывая.

Вдруг из густых кустов, покрывавших низину, его негромко окликнули:

– Виктор Александрович, – голос был сипловатый, слегка простуженный, но как показалось Вите, знакомый. – Товарищ майор!

Растопченко оглянулся, но никого не увидел. Наваждение какое-то.

– Товарищ майор, я здесь, – снова донеслось до него. Кусты раздвинулись, из них показалось бледное, испуганное лицо Рыбкина.

Озираясь, милиционер вылез из укрытия.

– Вы куда все подевались! – накинулся на него Витя – Бросили меня. В город возвращаться надо…

Но Леха не отвечал. Он молча смотрел на майора широко открытыми глазами, в которых застыл ужас, сравнимый лишь с ужасом в глазах узников Освенцима перед казнью в газовых камерах, как показывают в военных кинохрониках.

– Ты чего, сержант? – снова обратился тот к Рыбкину – Чего молчишь-то? Случилось что ль чего?

Рыбкин приблизился и тихо, словно боялся спугнуть окружавшую их тишину, произнес: