Геласий внимательно посмотрел на Алексея. Тот молча кивнул.

– Берегись. Сильные перемены в столице и в государе. Не все деяниями Иоанна, переменами на Руси довольны. Воевод он задумал кормлений, власти в волостях лишить, выборным на местах боярам и смердам ее передать. Судить своей властью воеводы ныне тоже уже не могут, только с согласия людей доверенных от земства, что для участия в судах слободами и общинами выбираются. Заговор раскрыт недавно, кровь боярская льется. Новые советчики теперь при государе, и все как один – недоброхоты твои: боярин Басманов, князь Афанасий Вяземский, Малюта Скуратов-Бельский. Да еще и Андрюшка наш, Голенище, с ними. Сказывали мне доверенные люди, задумал он, Алексей Петрович, беду для нас большую: норовит все земли на Белом озере себе прибрать, в том числе и монастырские. Вот о чем душа болит.

– Не бывать такому! – горячо возмутился князь и, поднявшись, в волнении прошел по келье. – Отцы наши в могилах перевернутся.

– Оттого и просим тебя, князюшка, – продолжал Геласий – всем миром просим, и от настоятеля, и от братьев моих иноков и, тем паче, от всего рода Белозерского: оборони. Не дай осквернить отцовы земли. Мы уж со своей стороны подсобим, через архипастыря нашего посодействуем, а грехи отмолим, коли до драки дойдет.

– Белозерье Андрюшке и его содружинникам на разграбление не отдам, какова бы цена ни вышла, – решительно ответил князь и, положив руку на Библию, лежащую под иконами, добавил: – Клянусь.

– Верю, Алексей Петрович, верю тебе, – иеромонах немного помолчал, постукивая пальцами по столу, раздумывал. Потом спросил: – А помнишь ли ты, Алексюшка, дружка своего детского Ибрагимку Юсупова, как его на царевой службе ныне кличут, а по рождению Ибрагим-мурзу, сынка ногайского хана Юсуфа, который в большой дружбе с нашими покойными отцами, да упокоит Господь души их, прежде бывал?

– Как не помнить! Живой-здоровый, поди?