– Лежи смирно, Пейдж. Все обойдется, попробуй отдохнуть.

Где она слышала этот голос? Глубокий, теплый, умиротворяющий. Ниже, чем у ее отца. Отец!

– Папа!

Она дернулась, чтобы сесть. Где он? Он ее зовет. Ему что-то нужно.

– Все в порядке, девочка. Я отвезу тебя к отцу.

В голосе была спокойная властность, утихомирившая ее. Кто же это?

Чья-то рука приподняла ее за плечи. От этого движения маленькие мучители удвоили свои старания.

– Перестаньте, прошу вас, – пробормотала она, не вполне уверенная, что дикари понимают по-английски.

– Я просто хотел сменить тебе компресс… Она должна была объяснить, что разговаривает вовсе не с тем спокойным голосом, который журчит у нее над ухом, а с проклятыми лилипутами, которые забивают гвозди в ее беззащитную голову. Но объяснение потребовало бы чересчур много усилий.

Что-то мокрое и прохладное легло ей на лоб, и она вздохнула с облегчением. Неземное блаженство. Большая рука нежно погладила ее по щекам, отвела с лица пряди волос.

– У вас небольшое сотрясение мозга, доктор Уинстон. Не слишком серьезное. К утру вам полегчает, я уверен.

Надеюсь, поправил себя мысленно Хок. Пейдж с готовностью погрузилась в сон, чтобы ждать благодатного утра. А лилипуты, наверное, все посыпались вниз, когда ее приподнимали с подушки. И поделом им. Поплатились за свою жестокость.

Во сне Пейдж захотела пошевелиться, но не смогла. Что же с ней такое? Она открыла глаза и поняла, что решительно соскользнула за грань, в сюрреалистическое измерение.

Ни в чем не было ни смысла, ни толка. Ее голова покоилась на твердой бронзовой поверхности, которая плавно вздымалась и опадала, тело – на чем-то большом и теплом.

Все вокруг было затянуто каким-то брезентом, не пропускавшим свет. Ночь или день сейчас, она не могла сказать.

Она приподняла голову и с удовольствием отметила, что ее маленькие мучители отправились восвояси, оставив ее лишь с тупой болью в голове. Твердая подушка под головой сдвинулась, и Пейдж увидела в нескольких дюймах от себя пару черных глаз, в которых были участие и забота.