Еще раз она вгляделась в его лицо. Нет, она не знает этого человека. Со всей очевидностью не знает. В таком случае как понять, что они оказались вдвоем в одном спальном мешке под какой-то брезентовой крышей?

Она потерла свою несчастную голову, смутно припоминая, как по ней колотили колотушками всю ночь напролет. Она еще подумала тогда: неужели так себя чувствуют с похмелья? Если да, то, значит, она вовремя приняла правильное решение – никогда не пить.

Хок озабоченно наблюдал за ней. Это сотрясение мозга будет, пожалуй, посерьезнее, чем он предположил сначала. Он осторожно поднял указательным пальцем ее подбородок и повернул лицом к себе, чтобы посмотреть в глаза. Так и есть, зрачки расширены. По крайней мере правый, что не удивительно, если принять во внимание опухоль на виске.

Вчера вечером, когда они приземлились, он старался, как мог: вынес и устроил ее под деревьями, чтобы она полежала, пока он не разгрузит самолет. Он никогда не забудет чувство облегчения, когда она пришла в себя, хотя и всего на несколько минут.

– А что ты помнишь про вчерашний день? – спросил он, глядя на ее растерянное лицо. – Не помнишь, как приземлялся самолет?

Она совсем смешалась. Самолет? Он спрашивает что-то про самолет, про посадку. Ей припомнился кадр телехроники: огромный лайнер взрывается в конце посадочной полосы, превращаясь в столб пламени и дыма. Когда она это видела? Задумчиво потерев лоб, она тихо сказала:

– Боюсь, что нет.

Так что же теперь? – озадачился Хок. Есть ли смысл питать ее страхи – признаваться, что, хотя они и остались живы, самолет больше не сможет взлететь?

– Ну и ладно. – Он отодвинулся от нее, насколько это позволяло их тесное ложе. – Мне надо пойти поискать сухих дров для костра. Ничего, если я оставлю тебя ненадолго?

Она уловила его тревогу. Что же такое с ее головой? Вместо мыслей – клейкое месиво, не желающее выливаться в разумные формы. Она никак не могла взять в толк, что она тут делает, когда ей положено проснуться в собственной постели, в собственном доме и собираться в клинику.