Безудержный смех, переходящий в хохот.

События, из-за которых меня обвинили в наркомании, были все из того же фарса, срежиссированного на небесах. Собственно говоря, вот как все получилось. Однажды вечером я, что называется, немного перебрала коки и потом никак не могла уснуть. Даже не перебрала, а просто недооценила качество кокаина. Утром надо было вставать на работу, и, чтобы все-таки уснуть, я приняла пару таблеток снотворного. Когда минут через десять я поняла, что оно не подействовало, то приняла еще парочку. В голове вертелась одна мысль: мне совершенно необходимо поспать, чтобы наутро быть бодрой и свежей… И я приняла еще несколько таблеток.

В конце концов я уснула. Чудесным, глубоким сном. Таким чудесным и таким глубоким, что когда утром зазвонил будильник, я не удосужилась проснуться.

Бриджит, с которой мы вместе снимаем квартиру, стучалась ко мне, кричала, потом вошла и попробовала растолкать меня и наконец, выйдя из терпения, влепила мне пощечину (кстати, никто ее не просил выходить из терпения; могла бы догадаться, что пощечиной меня не разбудишь; но в понедельник утром все всегда не так).

А потом Бриджит попался на глаза листок бумаги, на котором я что-то писала перед тем, как уснуть. Это была обычная слезливо-сентиментальная, полная жалости к себе стихоподобная чушь, какую я всегда пишу, когда нанюхаюсь. На сей раз я добилась в стихах небывалой философской глубины. Мне показалось, что я постигла – ни больше ни меньше – тайну мирозданья. Однако позже, при свете дня, прочитав их – ну, то, что можно было прочитать, – я, признаться, покраснела.

Стихи были такие: «Тра-та-та-та-та… жизнь», дальше неразборчиво, потом «миска вишен, тра-та-та, мне всегда достаются только косточки…». Дальше (смутно припоминаю, как писала это) я придумала очень удачное название для стихотворения о воровке из супермаркета – «Больше я не вынесу».

Но Бриджит, которая в последнее время стала какая-то тревожная и подозрительная, и не подумала отнестись к моим стихам, как к забавной чепухе.