А иногда она думала, что, возможно, и нет.

Окно ее спальни выходило на маленький огород и скопище конюшен и каретных сараев позади него. Тут не на что было смотреть, и не было никой возможности узнать, кто подъехал, – если кто-то вообще подъехал, – к площади перед домом и, возможно, даже остановился у их двери.

Возможно, никого и нет.

Возможно, никого и не будет.

У нее уходила почва из-под ног. О, как она ненавидела эту беспомощность. Она никогда не была беспомощной. Скорее наоборот.

А затем она услышала отдаленный звук дверного молотка, громко ударившего в парадную дверь.

Конечно же, это мог быть кто угодно.

Похоже, действительно, это мог быть первый встречный. Аннабель удивила саму себя, громко прыснув над этой грустной шуткой. Она зажала рот рукой.

Лучше было бы не надеяться. Но как не надеяться? Для чего же тогда жить?

Прошло более получаса, прежде чем в замке ее двери заскрежетал ключ. Дверь распахнулась внутрь, явив на пороге отца, как обычно сурово нахмуренного, и матушку за его правым плечом. Бледная, с изнуренным лицом и слезами на глазах, та с ободрением улыбалась ей.

Аннабель стояла, стиснув руки перед собой.

У нее свело живот. Вина – ужасное чувство. Эта истина в полной мере открылась перед ней, когда она взглянула на мать. Мрачные предчувствия усилились. Что теперь? Карета готова и стоит у дверей, чтобы увезти ее в тьму-таракань?

– Ну, мисс, – сказал отец, войдя в комнату и, казалось, наполовину заполнив ее своей высокой, внушительной фигурой. Когда он хмурился, его большой крючковатый нос делал его еще более, чем обычно, похожим на хищную птицу. – Ты получишь больше, чем заслуживаешь.

Матушка кивнула и указательным пальцем стерла выступившую слезу.