– О, тут нет ничего неприличного. Знаете, когда я читал «Землю» Золя, я прекрасно понял, как в тех краях всё происходит. Порой крестьяне смотрят на подобное не просто как земледельцы.

– Золя совершенно ничего не смыслит в деревне. Я вообще не слишком люблю то, что он пишет…

Марсель обшаривает взглядом все уголки, прохаживается по комнате. До чего же маленькая у него нога! Он обнаружил на моём письменном столе «Двойную любовницу» и грозит мне остреньким пальчиком.

– Клодина, Клодина, я скажу об этом дядюшке!

– Друг мой, ему на это совершенно наплевать.

– До чего удобный папенька! Если бы бабушка была такой же покладистой! О, конечно же, это не мешает мне читать, – отвечает он на мой вопросительный взгляд, – но я вынужден ради сохранения мира и спокойствия делать вид, что боюсь темноты и поэтому в моей спальне должен гореть свет.

Я громко хохочу.

– Что вы боитесь! И вам не стыдно было сказать, что вы боитесь?

– А что тут такого! Ведь бабушка воспитывала меня – и продолжает воспитывать – как девчонку.

Последнее слово живо напоминает нам разговор позавчерашним вечером, и мы оба краснеем (причём он – гораздо сильнее меня, ведь у него такая белая кожа!). Мы наверняка думаем об одном и том же, потому что он спрашивает:

– У вас нет какой-нибудь фотографии Люс?

– Нет, ни одной.

– Это неправда.

– Честное слово! Впрочем, может, вам она показалась бы уродливой. Это вовсе не кокетство: держите, вот единственное письмо, которое она мне написала.

Он жадно читает это жалкое письмецо, написанное карандашом, и наш маленький парижанин, обожающий всякие «происшествия», возбуждённо восклицает:

– Но это настоящая драма, какое-то заточение! А что, если обратиться в суд?

– Хорошенькая мысль! Вам-то какое до этого дело?

– Какое мне дело? Но, Клодина, ведь это жестокость, перечитайте письмо!