– Не дуйтесь, Клодина, всё это слишком сложно объяснить.

– Вы правы, мой друг, меня это совсем не касается. Если вы не расхваливаете на каждом углу своего отца, значит, на то у вас есть причины.

– Конечно, у меня есть причины. Мама была из-за него очень несчастна.

– Это продолжалось долго?

– Да… полтора года.

– Он её бил?

– Нет, что вы! Но его никогда не бывало дома.

– И вас он тоже сделал несчастным?

– Нет! Не в этом дело. Но, – объясняет мой «племянник» со сдержанной яростью, – он умеет так уязвить, задеть. По натуре мы с ним слишком разные люди и не испытываем друг к другу особой симпатии.

Последнюю фразу он произнёс тоном человека искушённого, она прозвучала слишком литературно, что меня покоробило.

– Клодина!.. В прошлый раз мы остановились на письме Люс. Продолжайте, мне так хочется услышать продолжение! Это гораздо интереснее, чем перемывать семейное грязное бельё и заглядывать в кипящие кастрюльки.

О, это снова мой прежний Марсель, мой прекрасный Марсель.

В прерывистом свете газовых фонарей, мимо которых мы проезжаем, его тонкое лицо то сияет, то исчезает, то снова сияет, то погружается в тень, и каждые три секунды я различаю ямочку на его упрямом изящном подбородке. Взволнованная, возбуждённая проведённым в гостях вечером, темнотой, новыми лицами, слишком крепким чаем, я чувствую себя так уютно, согревая озябшие руки в лихорадочно горячих ладонях моего «племянника». До сих пор я рассказывала ему правду; сегодня речь идет о том, чтобы сочинить, сотворить что-то подходящее. Солжём! «Соврём в охотку!», как говорит Мели.

– Ну так вот, я вернула Люс её письмо «искромсанным».

– Разорванным?

– Да, искромсанным в клочки.

– Что она сказала?

– Она рыдала не стыдясь, в голос.

– И… это было ваше последнее слово? Двусмысленное и как бы стыдливое молчание Клодины… Марсель вытягивает вперёд свою красивую голову, жадно ловя каждое слово.