— Меня до сих пор качает, — согласился его ровесник Исгерд Золотоволосый, сводный брат Тор¬келя, такой же рослый и крепкий, даже немного по¬выше брата. Длинные золотые волосы Исгерда возле ушей были заплетены в косички, как это принято у скандинавов. Но все равно порывы ветра играли этими косичками, прямо у синих глаз норвежца, не давая ему возможности осмотреться вокруг.

— Гуннар, зачем ты тащишь всю поклажу на берег? — закричал Исгерд здоровенному мужчине свирепого вида, взгромоздившему себе на спину узел, в котором могли поместиться четыре человека, и ша-гавшему по воде, вздымая кучи брызг.

— Так ведь…. А вдруг драккар смоет во время прилива? — удивился викинг.

— Мы тебя положим в него на ночь, вместе с твоей секирой — викинга звали Гуннар Большая Се¬кира — и корабль, не то, что прилив — наводнение не смоет! — заорал Ингмар, и все дружинники пока¬тились с хохоту.

Так, в хлопотах и прошла вторая половина дня. Когда начало смеркаться, в воздухе разлился се¬ровато-синий свет тумана. Он казался неподвижным и сонным, трава и кусты стали мокрые. В конце кон цов, путешественники угомонились, и все расселись возле костров. Они пылали ярким пламенем, освещая крас¬ными всполохами черную скалу Нос Хель. Искры, точно фейерверк, вздымались кверху, рассыпались дождем и медленно гасли в воздухе. Наконец совсем стемнело, зажглись яркие звезды, из-за гор стала по¬дниматься неяркая луна. Ее еще не было видно, но бледный свет уже распространился по всему небу. Один из норвежцев, Олаф Молчун, запел тихую песню. Он пел что-то невеселое, вспоминая родную, но такую далекую Норвегию. И хотя его песня была грустной, в ней было нечто такое, что затрагивало и волновало душу. Некоторые викинги стали подтяги¬вать певцу. Видимо, все соскучились по милому дому, по семье, по близким людям. Исгерд присел на камень и с удовольствием слушал друзей. Побратим Ингмар подошел и присел рядом. Но вскоре все разо¬шлись по своим палаткам. В этот вечер усталые ви¬кинги улеглись спать рано. Нужно было отдохнуть и за прошедшее, и на будущее.