Щеки и лоб Мары стали ярко-алыми, когда руки Ямы крепче сжались на его горле. Глаз готов был выскочить.

Мара упал на колени.

– Хватит, господин Яма! – прохрипел он. – Хочешь убить самого себя?

Он менялся. Черты его расплылись, словно он лежал под текучей водой.

Яма смотрел вниз на свое собственное лицо, на свои красные руки, хватающие его же запястья.

– Ты впадаешь в отчаяние, Мара, когда жизнь оставляет тебя. Но Яма не ребенок, чтобы бояться разбить зеркало, которым ты стал. Сделай последнюю попытку и умри как человек, конец все равно один.

Но произошло еще одно расплывание и изменение.

На этот раз Яма заколебался, ослабляя свою силу.

На его руки упали ее бронзовые волосы. Тусклые глаза умоляли. Горло обвивало ожерелье из черепков, которые были чуть бледнее ее тела. Ее сари было цвета крови. Ее руки лежали на его руках и почти ласкали их…

– Богиня! – прошептал Яма.

– Не хочешь ли ты убить Кали?… Друга?… – Она задыхалась.

– Опять ошибка, Мара, – прошипел Яма. – Разве ты не знаешь, что каждый человек убивает то, что он любил?

Руки его сжались, раздался звук ломающихся костей.

– Десятикратным будет твое осуждение, – сказал он, зажмурившись. – И нового рождения не будет.

Руки его разжались.

Высокий, благородного сложения человек лежал на полу у ног Ямы, голова склонилась к правому плечу. Глаз окончательно закрылся.

Яма перевернул тело носком сапога.

– Устроить погребальный костер и сжечь это тело, – сказал он монахам, не поворачиваясь к ним. – Не жалеть ритуалов. Сегодня умер один из высочайших.

Он отвел глаза от работы своих рук, повернулся на каблуках и покинул комнату.

В этот вечер по небу метались молнии и дождь сыпал как горох.

Они вчетвером сидели в комнате в высокой башне на северо-восточном углу монастыря.

Яма ходил по комнате и останавливался у окна каждый раз, когда проходил мимо него.