— Может, перенесем на другой день?

Но тут как раз певец, работавший под Элвиса, вошел в раж, и Люк не услышал ни слова из того, что она говорила. Все поглотил шлягер: «Ты для меня лишь гончий пес».

— Что? — прокричал Люк.

Хиллари пришлось встать к нему вплотную, и ее губы почти прижались к его уху.

— Может, отложим на другой раз? — громко повторила она.

Люк мгновенно повернул к ней голову, и не успела она отпрянуть, как его рот оказался у самых ее губ. Теплые волны его дыхания растопили сопротивление, сделали ее уступчивой, как воск. Она судорожно глотнула воздух. Люк подавил рвущийся наружу вздох и решительно отрезал:

— Мы женимся сейчас.

Он сказал свое «женимся» ни на йоту тише, чем она свое «отложим», но в этот момент музыка, как на грех, умолкла, и его заявление раскатилось по всему залу.

Все глаза уставились на них; Хиллари готова была сквозь землю провалиться.

— Ишь, до чего ему жениться невтерпеж! — ввернул веселый тромбонист. Но под угрожающим взглядом Люка поперхнулся и поспешно прижал к себе тромбон, словно боясь за невредимость инструмента, да и собственной личности тоже. — Ладно, ладно, парень, молчу… — запинаясь, пробормотал он.

На его счастье, дверь в капеллу отворилась и служитель объявил, что его преподобие готов совершить обряд венчания очередной пары — Хот Моммы и Лобо.

— Мы следующие, — сказал Люк, как только они остались вдвоем в опустевшем теперь зале. И, видя, как Хиллари жмется от него в угол, добавил: — Нервничаешь?

— Туг только толстокожий бегемот не занервничает.

— Значит, я бегемот, — сказал он.

— А ты не нервничаешь?

— Ни вот столько.

— Хорошо, наверное, быть бегемотом, — с раздражением проговорила Хиллари.

— А это, дорогая моя, дар от Бога, — серьезно ответил Люк и, внезапно умолкнув, с торжеством уставился на нее. — Ага, я видел!

— Что ты видел?

— Улыбку на твоем лице. Первую за весь день.