И вот с этим, казалось бы, совершенно невинным дополнением, возникали огромные проблемы. Потому что любить Кристина разучилась. Напрочь, насмерть. Совсем разучилась, безвозвратно.

Потому что это только с виду казалось, что она живет. А на самом деле она уже давно умерла. Только ее бледная тень еще почему-то болталась по свету, неприкаянная, одна сплошная оболочка, лишенная чего-то немыслимо важного, жизненного. А сама Кристина умерла давно и бесповоротно.

Сколько лет прошло с тех пор? Сколько зим? Тогда почему же до сих пор так больно?! Невзирая даже на то, что болеть, кажется, уже абсолютно нечему, ведь душа умерла давным-давно. Тогда почему до сих пор так больно, почему? Ведь все в прошлом, в далеком-предалеком, в давно забытом прошлом…

Забытом? Ой ли? В прошлом — да, в далеком — да, но вот забытом ли? Уж самой-то себе ведь можно бы и признаться, что ничего не забыто. И именно поэтому так больно. Потому что все живо. И память, и душа. И тело. Пусть не такое уж молодое, как тогда, пусть уже давно не девичье, но ведь живое! И, пока живое, так хочется чего-то теплого, так хочется любви и ласки. Так хочется, чтобы сильные мужские руки прикоснулись к нему, прикоснулись так, чтобы оно бессовестно выгнулось навстречу этим наглым требовательным рукам, чтобы даже не пыталось препятствовать их продвижению в заветные глубины. Хочется стонать и плакать от наслаждения, хочется ласкать самой, любить, терзать мужскую горделиво возвышающуюся плоть, и чтобы плоть эта так же трепетала от ее прикосновений, как и сама Кристина от мускулистых требовательных рук. Чужих рук. Теперь уже чужих. Уже давно чужих рук…

Мечты, мечты… Где ваша сладость? Да и сколько можно мечтать-то? Это сначала еще был смысл ждать и надеяться на чудо. А потом… Нет, слишком уж много лет прошло, слишком много воды утекло. Ничего не исправить. Да и что там исправлять? Нужно просто забыть. А это-то и есть самое сложное…