Под тонкой иглой возникала нежная пунцовая роза. Беатрис Амелия вышивала батистовый платочек, который собиралась в среду заткнуть за кружевную оборку рукавчика любимого розового фулярового платья. Светлая головка с тяжелым узлом волос, спрятанных в сетку, прилежно гнулась над рукоделием. Сделав несколько стежков, женщина останавливалась и критически рассматривала свою работу.

Мать восьмерых детей, из которых старшему было двадцать шесть, младшей — четырнадцать, и только двое не выжили, Беатрис Амелия почти не утратила свою прославленную красоту, о которой грезили все молодые люди Чарлстона в тридцатых годах. Безупречный профиль, вдохновлявший многих художников, сделал бы честь любой камее, а ближайшие подруги утверждали, что она при желании может легко облачиться в свой первый бальный туалет. Правда, втайне каждая считала, что Беатрис Амелии наверняка придется выпустить в талии дюйм-другой, но вслух никто не высказывался.

— Натан, когда должен приехать твой кузен? — осведомился Стюарт Треверс, беря очередной бокал с мятным джулепом с подноса, протянутого дворецким. — До чего же хорошо, Стивен! — Он благодарно кивнул темнокожему человеку, спокойно стоявшему рядом. — Никто, а я имею в виду никто в этой прекрасной стране, и, уж разумеется, в Старом Доминионе, не делает джулеп лучше Стивена. Такой тонкий вкус требует твердой руки и острого ума.

— Не слишком сладкий, сэр? — спросил Стивен медленно, тягуче, голосом, похожим на густую черную патоку, с легким французским акцентом, удивлявшим тех, кто не знал о том, что он приехал в Треверс-Хилл из Чарлстона вместе с молодой хозяйкой. Он и его жена Джоли были подарены Беатрис Амелии отцом как часть ее приданого. Стивен приходился сыном Жан Жаку, лучшему и высоко ценимому во всем Чарлстоне дворецкому, и расстаться со Стивеном, которого обучал Жан Жак, было тяжелой утратой для отца Беатрис Амелии.