Как ни странно, Жосслен понял эту вспышку гнева: ведь он сам бы пришел в ярость, окажись в таком же положении. Однако он не мог допустить, чтобы его позорили перед слугами.

- Я уверен, миледи Мэйрин, что ваша любезная мать воспитала дочь лучше, чем кажется на первый взгляд. Похоже, ваш отец слишком баловал вас и недостаточно порол, чтобы вы усвоили нужные уроки.

- Не смейте говорить о моем отце, да упокоит Господь его праведную душу! Мой отец был добрым и заботливым человеком! Он никогда бы не выгнал из дому невинных женщин и не лишил бы их владений, принадлежащих им по праву! - Гнев Мэйрин разгорелся; пути назад не было. - Мой отец, - завершила она ледяным тоном, - не нуждался в насилии, чтобы управлять людьми.

- Мы подчинялись его воле только потому, что любили его!

Она унижала и стыдила его перед крепостными, даже толком не зная всех обстоятельств, приведших его сюда, н все же Жосслен думал в эту минуту только об одном: перед ним прекраснейшая женщина на свете. Ему хотелось поцеловать ее. Ему хотелось увести ее в уединенное местечко и заняться с нею любовью. Ее волосы.., живое золотисто-алое пламя, пылающее нимбом над ее головой, завораживало, очаровывало, манило. Жосслен встряхнулся, как вымокший пес, чтобы прочистить мозги.

- Замолчите, Мэйрин! - рявкнул он на нее. Ида, несмотря на испуг, внезапно рассмеялась. Ей пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы подавить смех. Дело в том, что ей не в первый раз приходилось видеть на лицах мужчин, смотревших на ее дочь, такое же выражение, как на лице Жосслена. Забавно, что Мэйрин с такой легкостью победила их победителя. Жосслен обернулся к Иде:

- Не прикажете ли принести мне вина, миледи? У меня в горле пересохло. Он, снова перевел взгляд на Мэйрин: