— Как ты себя чувствуешь? — Элен Вайсман прожила в Америке сорок лет и все же не избавилась от сильного немецкого акцента. Мудрая и добрая женщина искренне сочувствовала Джин. Тридцать лет назад она потеряла мужа и больше не вышла замуж. В Нью-Йорке у нее было трое детей, которые навещали ее время от времени — главным образом затем, чтобы подкинуть ей очередного ребенка, которому нужна была нянька. Еще один сын жил в Чикаго, где имел приличную работу.

— У тебя схватки? — Она испытующе посмотрела в лицо Джин, но та отрицательно замотала головой. После кошмарного дня у нее болело все, однако как раз в области живота острых болей не ощущалось. Было непонятно, что с ней происходит: везде болит, всю жжет, она не находит себе места. Когда боль сосредоточилась в пояснице, Джин изогнулась дугой — так ей было как будто легче.

— Со мной все в порядке, миссис Вайсман. Идите, ложитесь, — голос Джин сел от беспрестанных рыданий. Она взглянула на кухонные часы и отметила, что прошло пятнадцать часов с момента получения злополучной телеграммы… Пятнадцать часов, а ей показалось — пятнадцать лет… тысяча лет. Она снова заходила по комнате.

Элен Вайсман не спускала с нее глаз.

— Хочешь, пойдем погуляем?

Джин отрицательно покачала головой. Даже сейчас, в одиннадцать часов вечера, было слишком жарко для прогулок — ее жгло как огнем.

— Пожалуй, мне надо выпить чего-нибудь холодного. Она достала из холодильника кувшин с лимонадом, налила в стакан и выпила. Он показался вкусным, однако ее сразу затошнило. Джин кинулась в туалет, и ее вырвало; приступы тошноты все накатывали и накатывали на нее, хотя рвать ей было уже нечем.

— Тебе надо прилечь, — сказала миссис Вайсман. Джин послушалась, но лежать было еще хуже, чем сидеть. Она попробовала вернуться в старое зеленое кресло, но уже через несколько минут почувствовала, что ей в нем неудобно. У нее ныла поясница, болезненно тянуло живот.